Любопытно, что, когда глухота стала полной, композитор вернулся к высоким нотам. Окончательная потеря слуха будто бы раскрепостила его, освободила от необходимости напрягаться, чтобы разобрать звуки, и он начал всецело доверять своему внутреннему слуху.
